Осень была мягкой и прохладной. Такой она бывает только в конце сентября в центре Москвы  и нигде больше. Только теперь в этот сероватый  вечер, он до конца ощутил, что такое эта московская осень. Осень, укутывающая улицы  в желтый с красным  плед из листьев, осень высокого и прозрачного купола неба, осень бледно светящихся искусственным светом витрин, осень,  проглатывающая воспоминания, осень несущая забытье. Да, она была мягкой и прохладной. Такой она бывает только в центре Москвы.

                                                           ***

    С гулким стуком захлопнулась дверь подъезда, и через пять минут он уже стоял на Петровском бульваре. И вот как всегда, сделав что-то быстрое и необдуманное, он остановился и попытался проанализировать: зачем оказался здесь, что привело его на этот унылый бульвар с мокрыми от дождя скамейками  и черными стволами голых тополей, отражающихся в лужах на фоне неба?

                                                           ***

     Если вы захотите  обменять маленькую комнатку в коммуналке на Петровском бульваре,  на двухкомнатную квартиру на Рязанском проспекте, то не думайте, что это  совсем уж нелепо. Вполне возможно найдется человек, готовый и на такую фантастически глупую сделку. 

     Тем, кто обменялся с ним, повезло, он сам нашел их, сам предложил обмен и сам согласился на не вполне адекватную доплату, впрочем, позволявшую ему прожить какое-то время, предаваясь любимому  занятию.

                                                           ***

     С тех пор как ее не было рядом - он спал.

                                               ЗЕЛЕНАЯ КАРЕТА.

                                                                                              Лишь зелёная карета

                                                                                              Мчится, мчится в вышине,

                                                                                              В серебристой тишине… 
                                                                                              (колыбельная Стихи О.Дриз,  )                                       

                                                           1.Время еще есть.                                        

Ночью они сидят на кухне как всегда. Комната - для того, чтобы хранить вещи и спать. 

Кухня  - для всего остального. В этой клетушке проходит большая часть их суток.

Где-то  на Каширке, кажется, на Хлебозаводской улице  стоит тот дом. Панельный прямоугольник, где на седьмом этаже направо от лифта   их квартира. И кухня,  с крашенными синей масляной краской стенами,  с вечно текущим краном и ржавой эмалированной раковиной. На стене привязанная к гвоздю палка копченой колбасы. Колбаса эта   - подарок ее родителей оставшихся в Краснодаре,  своего рода НЗ. Когда закончатся деньги, а они непременно закончатся, муж отрежет кусок жесткого мяса с кружками жира и у них будет завтрак.

Но время еще есть.

Деньги не закончились, и колбаса остается просто глупым символом грядущей нищеты – напоминанием о том, что скоро момент придет…

Только он думает об этом. Она – нет. Сашка- муж, что–нибудь придумает. Она же просто разделяет его судьбу. То есть вяжет, готовит, смотрит телевизор, пока он там, на работе.

Ее немного тревожит, что детей у них нет, но и это тревога с примесью облегчения. Как заводить детей? Здесь в чужой квартире, которой их могут лишить вот-вот за неуплату? И Сашка не хочет пока.

Она гонит эти мысли.

Ведь время еще есть.

                                               РЕЧЕНЬКА.

                                                                                  «А речная вода, это ж кровь моя»…

                                                     1. ДОРОГА К…                                   Реченька. Песня.                         

***

Где-то в 8- 35 утра я ощутил безысходность и никчемность своей жизни в этом большом городе. В 8-40 безысходность переросла в подобие отчаянья.

 Такое происходило со мной и раньше. Но в это утро, которое уже нельзя назвать ранним, но и поздним еще считать нельзя, весь ужас, то есть нет, вся пустота моего существования вошла в меня серой лохматой тенью и осталась, как будто была там всегда.

***

               Всю мою жизнь, все те почти сорок лет, что я бултыхаюсь на неустойчивой поверхности земли, я прожил в двух мирах, один – этот самый, простой и понятный с бледным дождем за окном, с черными крышами серых новостроек.  С мутной чередой побед и поражений, которые в итоге не значат ничего, как не значит ничего бледный дождь за окном.  

                И другой – в котором во все ту же мутную реальность врывается моя война с самим собой, мое личное сумасшествие. Все та же реальность плюс чуть-чуть воображения. И готово. Здравствуй пятнадцатая больница. Здравствуй «пятнашка».

               А если нет?

              Я всегда знал, что есть какой-то третий правильный мир.

             Потому что если есть река и лодка, то, к какому берегу, и в каком месте причалить решаем только мы.

            И пока плывешь,  хорошо бы во всем этом разобраться.

                                                           ***

В 8-44 я опять посмотрел на часы и решил, что больше не могу. До 8 – 50 я думал над тем, что у меня есть одна дорога назад и одна вперед. А надо было, надо было найти что-то третье.

До 9 утра я  просто предавался отчаянью.

В 9-15 мой «Блейзер» уже летел к рижскому шоссе, оставляя за своей черной металлической спиной плачущего демона бесплотным облаком парящего по кругу под потолком моей московской квартиры.

***

Мимо проносился унылый русский пейзаж. Выцветшая трава полей. Грустные деревья под пеленой дождя и серые облака, повисшие над ними.

В 11 – 04 я посмотрел на часы и стал думать о том, что я оставил в Москве и что ждет меня там, у Черного озера.

В Москве я оставил все прошлое. Похоже в этот раз ситуация наконец полностью зашла в тупик. При видимом благополучии, при полной упакованности быта, внутри к 8 -35 утра этого дня произошел окончательный крах. Та беда, которая волочилась за мной еще из юности, тот яд, что повредил меня внутри и, казалось, уже вышел полностью наружу, с новой силой тек в моих жилах, убивая все живое, что во мне оставалось.

У Черного Озера меня ждала моя любимая речка и утлая лодчонка, прикованная к старой березе. Мой маленький домик с фонариком над порогом, мое единственное жилище напоминающее кораблик, плывущий сквозь туман.

У Черного Озера меня ждал мой друг Коля. За сто тысяч лет наша дружба не претерпела никаких изменений. 

 Меня ждало само Черное Озеро, хоть и в этот раз, возможно, мне не суждено до него доплыть.

Летит мой Блейзер.

Поживем-увидим.

                                            ***

В придорожном кафе продавщица за стойкой смотрит на меня чуть дольше, чем нужно.

- Отдохнуть вам надо, лицо у вас серое - говорит она, откладывая запись с моим заказом,- садитесь, мясо через минут пятнадцать будет.

Я улыбаюсь. Киваю. Отхожу за столик к окну. Смотрю туда на черно-белую картинку за ним. Темно серый еловый лес. Светло серое поле. Молочно серое небо. Косые линии серого дождя.

Мне нужен отдых.

Я улыбаюсь одними губами.

Капли на стекле. Дождь.

                                                 ГЛЯДИ ВЕСЕЛЕЕ. 
                                                        ( рождественская история)

Утром, когда я выхожу из дома бледный, с синими кругами под глазами, не выспавшийся  и злой, меня у подъезда встречает Митенька. В его руке как всегда бывает зимой, лопата. А на лице, как и в любое время года улыбка. Я закуриваю.

-Здравствуй, - говорит Митенька. – Опять что ли закурил?

               -Опять, - отвечаю я, роняю в снег зажигалку, морщась, нагибаюсь и подымаю ее.

               -Зря. – Качает головой Митенька. – Вот и бледный…

               - Бледный  не поэтому, - начинаю раздражаться я. – Бледный  потому что не выспался. Спорил тут с одним в интернете пол ночи. 

               - Из-за чего? – Митенька неподдельно заинтересован, он даже немного придвигается ко мне.

                - Он говорит Бога нету. – Отвечаю я  и жадно затягиваюсь.

               - А ты? – Митя придвигается еще  ближе и чуть морщится от сигаретного дыма.

- А я говорю есть. И так пол ночи. Разнервничался. Закурил вот. За ночь пачку высадил. Ходил, думал. По книжным полкам цитаты искал.

- Ну, друг твой, конечно, не прав. – Говорит Митенька и смотрит куда-то вдаль мимо меня.

-Какой друг? А! – Я отбрасываю сигарету в сторону.- Да я его и знать-то не знаю…

Но Митенька уже не слушает меня. Он опирает лопату на плечо и нагибается, зачерпывает пригоршню снега и подносит его близко к моим глазам.

- Смотри, видишь какое чудо. – Говорит он.

-Какое? Варежка твоя?

- Да нет. Снег! Ты приглядись! Если приглядеться, то увидишь чудо.

Мне надо на работу. Я устал, не выспался и отравился табаком. Сейчас придется сесть за руль и ехать…

- Да ты глянь!

Я смотрю на горсть снега у него на ладони. Вглядываюсь. Действительно начинаю видеть сначала отдельные снежинки, потом и совсем мелкий узор на них.

Я вдруг на мгновение оказываюсь в блестящих снежных лабиринтах, в нерукотворных залах  с  хрустальными потолками, в чудесном ледяном дворце.

Подымаю голову и вижу перед собой улыбающееся беззубым ртом лицо Митеньки.

Смотрим друг на друга.

- Он скажет, - говорю я, отворачиваясь, - это явление природы. Замерзание воды. Итак, далее.

- Ты сначала покажи.

- Ладно. Перешлю по почте.  – Я делаю шаг мимо Митеньки. – Поеду. На работу надо.

-Ну, - говорит Митенька, глядя мне в след. – До вечера.

Да, он и вечером будет здесь со своей лопатой. Увидимся.

Я завожу машину. Медленно переваливаясь, пятится мой джип. Я смотрю в зеркальце заднего вида, но краем глаза вижу Митеньку. Он прислонил лопату на плечо. А руку поднял вверх и машет. Чудной.

Вечером увидимся. От этой мысли мне вдруг хочется улыбнуться. 

Как глупо.

                                                           ВЕСНА.

И, как время безрассветная,                      Шевелясь, поникла мгла.

           А. Блок.

У кого-то есть силы забыть про неё. У кого-то есть силы забыть про талый снег под ногами, про тот прозрачный воздух, который отделял их от облаков в далеком небе.

Весна должна была  прийти через минуту. Она должна, должна,  должна была появиться откуда-то справа.

Справа раздался звон трамвая.

Вагоновожатый с белым лицом. Пассажиры – бледные призраки.

Снег.

                                            ***

Она сказала, как всегда растягивая слова:

-Неееет, весны в этот раааз не будееет…

Он не удивился.  Она всегда говорила такие вещи. Такие малоприятные и неправильные вещи. Ей нравилось то, что он смотрит пристально, пытаясь понять, что она имеет в виду на этот раз.

Он не удивился. Просто глянул внимательнее, чем обычно и опять стал смотреть туда чуть дальше и правее, туда откуда непременно должна была прийти весна. Трамвай уже скрылся.

Серые девяти этажные коробки с черными дырами окон, бетонные столбы слепых фонарей связанные провисшей паутиной проводов.

-Весна должна быть, потому что уже март. Не сегодня, завтра. -  Сказал он твердо, но в душе этой твердости не ощущал, как не ощущал и силы переделать эту странную девушку. Он прекрасно понимал, что изменить ее единственная возможность как-то продолжать быть с ней рядом. Иначе надо либо уйти, что сделать он не мог, или продолжать с ней жить, подвергаясь каждодневному риску «спрыгнуть с катушек».

- Не будет. – Повторила она, своим особым бесцветным голосом, и глаза ее стали похожи на слепые бельма девятиэтажек.  (Бездонные, пустые, пугающие).  Ни радости, ни грусти. Мгла. – Тыыы жеее знааааешь.

Ему захотелось побежать. Просто не оборачиваясь побежать куда-нибудь вот хотя бы по трамвайным путям, куда бы они не привели. Главное чтобы от нее. От этого длинного «аааа» в слове «знаешь».

Он закурил. Это всегда помогало. Сигарета. Спичечный коробок. Маленький взрыв. Пламя. Спасительный дым.